Выполняется обработка данных, это может занять некоторое время.

По завершении, нажмите в любом месте экрана.

Зарегистрированные пользователи
имеют расширенный доступ
к материалам сайта

Зарегистрироваться
Требования регуляторов Проекты методологий Список всех рейтингов
Банки Финансовые компании Нефинансовые компании Холдинговые компании Проектные компании Факторинговые компании Лизинговые компании Регионы (муниципалитеты) Страховые компании (универсальные) Страховые компании (по страхованию жизни) Депозитарии НПФ (негосударственные пенсионные фонды) МФО (микрофинансовые организации) Гарантийные фонды Облигационные займы Структурированные финансовые продукты Долговые инструменты
Экспорт и выгрузка рейтингов
Управляющие компании СМО (страховые медицинские организации) Качество (корпоративного) управления Качество систем риск-менеджмента Качество управления закупочной деятельностью Ипотечные сертификаты участия Регионы России
Рейтинги под наблюдением
Календарь начала сбора анкет и публикации Список всех рэнкингов
Контакты
Рейтинговое агентство «Эксперт РА»

Секретариат
Марьям Газиева
тел: (495) 225-34-44 (доб. 1610)
e-mail: referent@raexpert.ru

PR служба
Сергей Михеев
тел: (495) 225-34-44 (доб. 1650)
e-mail: mikheev@raexpert.ru

Отдел клиентских отношений
Ерофеев Роман
тел: (495) 225-34-44 (доб. 1656)
e-mail: sale@raexpert.ru

Контакты
«РАЭКС-Аналитика»

Екатерина Свищева
(по вопросам информационного сотрудничества и аккредитации СМИ)
тел: (495) 617-07-77 (доб. 1640)
e-mail: svishcheva@raex-a.ru

Яндиева Мариам
(по вопросам участия в проектах
РАЭКС-Аналитика)
тел: (495) 617-07-77 (доб. 1896)
e-mail: yandieva@raex-a.ru

RAEX (Эксперт РА) – крупнейшее в России рейтинговое агентство c 20-летней историей. RAEX (Эксперт РА) является лидером в области рейтингования, а также исследовательско-коммуникационной деятельности.

RAEX (Эксперт РА) включено в реестр кредитных рейтинговых агентств Банка России.

На сегодняшний день агентством присвоено более 700 индивидуальных рейтингов. Это 1-е место и около 42% от общего числа присвоенных рейтингов в России, 1-е место по числу рейтингов банков, страховых и лизинговых компаний, НПФ, микрофинансовых организаций, гарантийных фондов и компаний нефинансового сектора.

Рейтинги RAEX (Эксперт РА) входят в список официальных требований к банкам, страховщикам, пенсионным фондам, эмитентам. Рейтинги агентства используются Центральным банком России, Внешэкономбанком России, Московской биржей, Агентством по ипотечному жилищному кредитованию, Агентством по страхованию вкладов, профессиональными ассоциациями и саморегулируемыми организациями (ВСС, ассоциацией «Россия», Агентством стратегических инициатив, РСА, НАПФ, НЛУ, НСГ, НФА), а также сотнями компаний и органов власти при проведении конкурсов и тендеров.»


 
 

VII Ежегодный форум крупного бизнеса «Эксперт 400»

 


КАРТА ПРОЕКТА
VII Ежегодный форум крупного бизнеса «Эксперт 400»
Аркадий Злочевский

«Хотя бы не мешать»

К 2020 году Россия может довести сбор зерна до 140 млн тонн и выйти на лидирующие позиции среди экспортеров. В оборот будут возвращены 12 млн га заброшенных площадей. Посевы ГМО легализуют, но будут жестко контролировать. Разовьются перспективные технологии, защищающие урожай от потерь, и фермеры перестанут бояться за свое будущее. Если, конечно, этот процесс не пойдет в разрез с политикой государства, считает президент Российского зернового союза Аркадий Злочевский.

Войти в топ-5

– По данным Росстата, в 2010 г. в России были засеяны рекордно малые площади – всего 75 млн га против 117,7 млн га в 1990 г. Часть этих площадей заброшена, часть отведена под другие цели. Обрабатывается 40% потенциально богатых угодий. Достаточно ли для России существующих площадей? Что будет с посевными площадями в 2020 г.?

– Это неправильный вопрос. Для того, чтобы на него ответить, нужно понимать, как и почему формируется этот показатель. Начнем с того, что российское сельское хозяйство до сих пор существовало не благодаря, а вопреки государственной политике.

– Это довольно расхожая формулировка.

– Площади под посевы начали сокращаться еще при советской власти, с конца 1970-х. В 1978 году по России было засеяно зерном 78 млн га, тогда же был собран рекордный урожай – 128,8 млн тонн. Средняя урожайность в советские времена составляла 16-17 центнеров с гектара, сейчас – 22,5. Может, и не надо было столько сеять при такой урожайности.

– Но как же? Ведь «хлеб – всему голова», Россия всегда мечтала возродить репутацию экспортера зерна. 

– Знаете, есть такая, тоже расхожая, фраза: «в России две беды – урожай и неурожай». В реальности урожай оказывается даже хуже: ухудшается коньюнктура, инфраструктура перегружена, возникают дополнительные потери при транспортировке и хранении.

– Но ведь собрали же все-таки эти 128 млн тонн. Куда же девали столько зерна? Что-то я не помню высоких показателей экспорта в то время.

– Оно нерационально использовалось – скот кормили практически чистым зерном, и оборачиваемость кормов была крайне низкой. В результате Россия была еще и крупнейшим импортером – ввоз достигал 50 млн тонн. И эта ситуация привела к ряду последующих проблемных решений. В 1992 году все газеты писали о надвигающемся голоде. Урожай составил 106,8 млн тонн, а необходимое потребление по России оценивалось в 130 млн тонн в год – того, что скот к тому времени уже основательно порезали, никто не учел. В США были спешно закуплены 26,5 млн тонн – кстати, платим мы за них до сих пор: кредит под 2% годовых был выдан на 20 лет. Это зерно доели только к 1995 году. И все это время никакой экономики в сельском хозяйстве просто не существовало: сеять перестали. В 1996 году американское зерно кончилось. Своего собрали 63 млн тонн – не хватало. Внутренние цены выросли до 240 долларов за тонну. Везли частным порядком из Аргентины, тонна с поставкой в порт Санкт-Петербурга стоила 180 долларов.  Сеять стало выгодно – и в 1997 году собрали 88 млн тонн.

– А это много или мало? Сколько нужно-то для внутреннего потребления?

На тот момент внутреннее потребление оценивалось в 78 млн тонн. Так что рынок опять упал. Поэтому на следующий год посевы снизили – а тогда ведь случился не только кризис, но и сильнейшая засуха. Урожай составил всего 48 млн тонн. Денег на частные закупки в стране не было. Поэтому опять ввезли гуманитарную помощь – и дальше сеять опять никто не стал. В 2000 году я сам наконец договорился с Валентиной Матвиенко, тогда возглавлявшей Комиссию по  вопросам международной  гуманитарной  помощи, о прекращении «гуманитарных» интервенций на внутреннем рынке. С тех пор рынок пошел в рост, в 2002 году вышли на экспорт – причем сразу продали 17 млн тонн, наконец побив рекорд 1913 года, когда экспорт составил 13,5 млн тонн. Потом дошли до 23,5 млн тонн – то есть получили определенный вес на мировом рынке, вошли в топ-5 экспортеров. И в августе 2010 года на сезон  ушли с мирового рынка, чем подняли на нем цены и уронили их на внутреннем, опять ударив по стимулам к производству. Причём цены упали только на сырье, не затронув карман потребителя. Обидели крестьян: в кои-то веки была хорошая конъюнктура из-за засухи – и не дали заработать.

– Так из бюджета ведь выделили немалые деньги – 35 млрд рублей?

– Да, это так, и помощь правительства действительно беспрецедентна! Вот только  потери оцениваются в 114 млрд рублей.

В ожидании мяса

– Простите, но неужели все-таки не выгоднее довести наконец российскую урожайность до уровня европейской. Ну, не 40 центнеров с гектара, так хотя бы 30 – ведь какой доход будет.

– Не стоит хвататься за цифры по каким-то отдельно взятым регионам или странам. Среднемировая урожайность пшеницы – 26-27 центнеров с гектара. Не стоит сравнивать Россию с Венгрией – на Кубани у нас тоже этим летом  собрали по 57 центнеров с гектара.

– То есть можем все-таки. И в России ведь не только Кубань – один чернозем чего стоит.

– Повторяю: урожайность – не самоцель. Для фермера главное – получить доход. Если цены высокие – то есть смысл вкладываться в обработку почвы. Если цены низкие – то можно получить лучшую окупаемость при меньших вложениях. И вот здесь мы наконец выходим к тому, с чего начали. Темпы расширения посевов зависят от аграрной политики – пока рынок развивается «вопреки». Будем мешать – будет развиваться медленно. В стратегии развития отрасли прописан сценарий «не мешать». В таком случае к 2020 году мы ожидаем урожая в 130-140 млн тонн, из которых примерно 50 млн тонн пойдут на экспорт. В оборот будут возвращены порядка 12 млн га. В запасе, конечно, есть больше, но из них лишь порядка 20 млн га не требуют колоссальных вложений: ведь забрасывали в основном неудобья.

– А получится такую кучу зерна вывезти?

– Да, это тоже проблема: портовая инфраструктура развивается бурными темпами, и её возможности уже достигли 5 млн тонн в месяц, а вот предпортовая инфраструктура явно отстаёт и не может обслужить даже 3,5 млн тн – отсюда и текущие сложности с обьёмами экспорта.

- Так ведь и внутреннее потребление меняется. Нам самим-то хватит? А то получится, как в начале 90-х: составы с одним и тем же навстречу друг другу гоняли.

– Внутреннее потребление также вырастет – в том числе и за счет развития животноводства – до 80 млн тонн.

– Это если, грубо говоря, государство вообще ничего не будет делать. Но у нас же есть Минсельхоз – хоть чем-то он занимается?

– Есть, конечно, вариант, что государство станет локомотивом рынка. Минсельхоз сейчас делает программу «2013-2020». Ведь кроме того, что рынку не надо мешать, надо его еще и защищать. Но пока государство не инвестирует в зерно. Только в животноводство. И у государственных людей есть необходимость обеспечить показатели по мясу – ради чего они готовы жертвовать зерном. В крупных хозяйствах конверсия корма лучше – и внутренний спрос на зерно падает. Теперь остается ждать, когда наше мясо пойдет на экспорт – тогда, глядишь, и спрос на зерно подрастет.

О феномене гречки

– Внутренний спрос – вещь довольно инертная. Человека же не заставишь питаться одним хлебом и кашами?

– Нужна глубокая переработка. В США специально развернута программа производства биоэтанола, обеспечивающая внутреннее потребление кукурузы на уровне 150 млн тонн в год. Мы сейчас ввозим все сложные продукты, получаемые из зерна – лизин, метионин, шроты, модифицированные крахмалы для нефтегазовой промышленности, мальтозную патоку, даже хлопья.

– А как же «Хлопушка Любятово» из российских зерен? Я рекламу видел.

– В России нет ни одного завода по производству хлопьев. Ближайший завод – в Польше. Не стоит рассчитывать, что там делают хлопья из нашего зерна.

– Создания глубокой переработки будет достаточно для развития отрасли?

– Самая крупная статья расхода американского Минсельхоза – социальные товарные карточки, foodstamps, на которые можно купить только американские товары. И мы тоже рассчитываем на реализацию таких программ.

– Хорошо, разовьете вы внутренний спрос. Но есть же и обратная проблема – риск монокультурности. Практически единственная культура, посевы которой за последние 20 лет не уменьшились – пшеница. На дешевую продовольственную пшеницу сейчас приходится около 70% объемов производства. Чем грозит России монокультурность АПК? Каковы перспективы развития производства других «биржевых» культур – подсолнечника, кукурузы?

– Как я уже говорил, уменьшение посевных площадей – это лишь следствие стремления сократить вложения и снизить риски. Изменение структуры посевов – другой вопрос. Есть спрос и есть технические параметры севооборота – «семиполье» и т.д. Все зависит только от этого. Правда, есть проблема: обычно такие изменения наступают с опозданием на год по отношению к хорошей конъюнктуре. В 2010 году гречиху не сеяли – оптовая цена была 6-7 рублей за килограмм при себестоимости 9 рублей. Потом была засуха, паника, все стали говорить о гречихе. К осени цена взлетела чуть не на порядок.

– То есть ни у кого нет никакого представления о том, что будет производиться? Никакого планирования? Все само по себе?

– Конечно, какие-то изменения происходят: например, мы нарастили производство риса в пять раз, до 1,1 млн тонн при потреблении в 1 млн тонн. Выстроили режим импорта, довели ввозные сборы до 120 евро за тонну, хотим добиться, чтоб стало 200 евро.

– То есть идея развивать в России производство риса вылилась гражданам повышением цен? А нужен ли вообще такой рис?

– Да, получается, что развитие производства риса оплатил потребитель. Но зато полмиллиона человек, которые раньше не могли на этих болотах выращивать практически ничего, теперь имеют нормальную работу. И рис оказался едва ли не единственным продуктом, который в 2010 году в России не дорожал, а дешевел – причем на фоне мирового подорожания. То есть именно он смягчил удар по карману того самого гражданина–потребителя.

Картошка и воровство

– Лет пять назад, когда в России резко скакнули цены на сахар, в этом обвиняли сговорившихся монополистов, типа «Разгуляя». Правда, потом выяснилось, что доля этих «монополистов» ничтожна и повлиять на цены они никак не могли. Что у нас с рисками монополизации зернового рынка?

– Самый крупный частный надел в России – 650 тыс. га. То есть меньше 1% всех посевных площадей. Если взять всех крупных землевладельцев с наделами от 50 тыс. га, то на них придется примерно 5-6 млн га. Это с учетом интегрированных мясных компаний, у многих из которых также есть производство зерна. Так что ни о каком преобладании крупных хозяйств на рынке речи быть не может. Это подтверждает и общемировая практика – более того, даже такая концентрация рынка зерна, как сейчас в России, беспрецедентна. Возьмите тот же Cargill: огромная мировая компания, занимает 70% российского рынка крахмала и патоки – но никакого заметного влияния на рынок зерна нет. Также переработкой занимаются крупнейшие компании – Glencore,  Louis Dreyfus. Но доминирования нет. И если уж говорить о крупнейшем землевладельце, то это Российская академия сельскохозяйственных наук, которой принадлежит порядка 5 млн га – но ее влияние на рынок тоже как-то незаметно. Средними считаются наделы в 5 тыс. га. Фермеры обычно работают на 1 тыс. га. Примерно те же показатели, как и в США. И рыночная доля фермеров растет.

– Так, может быть нас, наоборот, ждет усиливающаяся анархия? Вот, например, доля личных хозяйств в производстве картофеля выросла с 66% до 84%. Более крупные структуры не хотят этим заниматься? Россия теперь всегда будет импортировать картофель?

– А что плохого в импорте картофеля?

– Ну, тоже ведь – традиционная культура.

– Всего триста лет назад никакого картофеля в России не было. Так что не такая уж эта культура «традиционная». Личные хозяйства доминируют в производстве картофеля, но это – до поры. Картофель был ключевым продуктом, пока был дешев, а у людей не было денег. То есть личные хозяйства были спасением для бедных. Плюс позволяли иметь дополнительный не облагаемый налогами заработок. И вся эта система базировалась на воровстве: нанять трактор за бутылку и т.д. С ростом доходов возню с картошкой на огородах забросят. Возможности для воровства тоже сокращаются. В итоге картошка перестает быть дешевой – и ей находятся альтернативы.

– Вы постоянно в разговоре оправдываете сокращение посевных площадей. Мелиорация почв последние двадцать лет тоже практически не производится.  Ею что, тоже изначально не стоило заниматься?

– Мы потеряли 50% мелиорированных земель. Их предстоит восстановить. Целый ряд регионов хронически страдает от засухи. Воды у России очень много – это колоссальное преимущество. Может быть, со временем мы тоже начнем в некоторых областях снимать по два урожая, как в Африке. Но мелиорация – это «длинные» инвестиции, долгая окупаемость. То есть для успеха этих проектов нужна хорошая конъюнктура.

– Фермеры часто говорят о проблемах с конъюнктурой, необходимости поддержки. В то же время вы в одном из интервью говорили, что для расширения площадей и покупки новой техники необходима рентабельность в 50%. Почему в других отраслях для расширения производства достаточно гораздо меньшей рентабельности? Почему аграрии при нескольких десятках процентов доходности требуют еще и дотаций?  Получается какой-то второй «АвтоВАЗ»: как доходы получать – так предприниматели, а как убыток – так «социальная значимость» и оплата из общего кармана.

– Низкая оборачиваемость капитала предъявляет очень жесткие требования по рентабельности – только для простого воспроизводства необходима операционная доходность в 40%. Ведь получается, что фермеру надо с одного оборота покрыть инфляцию минимум дважды: не только сохранить собственный капитал на прежнем реальном уровне, но еще на следующий год оплатить подорожавшее горючее, транспорт, хранение. И учесть все риски – которые как раз возникают гораздо чаще, чем в других отраслях. Именно поэтому я говорю, что нам нужны не одна, а две госпрограммы: поддержания доходности, обеспечивающая текущую ликвидность хозяйств, и «удержания доходности» – то есть помогающая фермерам сохранить и вложить то, что они заработали. У нас отсутствует баланс отраслей. В итоге, как только у фермеров появляются деньги, их тут же забирают нефтяники и производители удобрений. Оба этих рынка сильно монополизированы и ориентированы на экспорт. С нефтью все понятно, с удобрением – то же самое. Девять компаний контролируют 96% рынка. При этом более 85% выручки им приносит экспорт – то есть внутренний потребитель для этих компаний совершенно не ценен, и с него берут столько, сколько получится. Поэтому удобрения даются дорого – и борьба за урожай может не стоить свеч.

Дорасти до аграриев

– Ряд дефолтов, объявленных аграрными эмитентами в 2008 году, показал, что порой причиной денежных неурядиц были не внешние риски, а элементарная финансовая неграмотность. Что сейчас происходит с привлечением средств? Доросли фермеры до рынка?

– Это не аграрии «дорастают» до финансового рынка, а наоборот. Финансы – сервис, аграрии – клиенты. И нам сейчас надо говорить о создании цивилизованного банковского сектора. Окупаемость считать умеют все, и аграрии – тем более. Уровень мошенничества в отрасли не выше, чем везде – и его масштаб не сравнить, например, с тем, что происходит в Чечне. А вот отсутствие нормативов по залоговой базе – это уже вина не аграрного сектора. И только со временем банки доросли до того, что смогли кредитовать село. Но дальше вступает тот же момент, о котором мы уже говорили: брали кредиты при одной конъюнктуре, а отдавать приходится совсем при другой. Регулирование государства – убыток – некредитоспособность. В 2008 году вдруг взяли и ввели экспортные пошлины 40 долларов за тонну – и что удивительного, что аграрии не смогли расплатиться? Брали при рыночной цене в 8 руб за килограмм, а отдавали – при 3-4 рублях. Могли бы не отдавать – и цена бы удержалась нормальная. Но где у нас на рынке расписки под залог будущего урожая или под фьючерс? Это не на селе их нету – это их в финансовом секторе нет.

– Но что-то ведь делается – вот, страхование урожая запускают.

  • Закон о страховании урожая уже вышел, но его модель интересна для средних и слабых производителей. Страхуют недобор урожая –установлен лимит в 30% То есть тот, кто вкладывается в технологии и защищает посевы, не сможет получить возмещения. Мы в 2010 году 37,5 млн тонн от плана недобрали – 60-80% этих потерь связана с несоблюдением технологий.

– Как еще страховать? Называется «страхование урожая» – урожай и страхуют.

– Мы настаивали, чтобы потери страховались погектарно. Какую площадь побил град – за такую и получи. А так получается: потерял 500 га из 5000 га – и никакой компенсации.

– А что мешает клиенту вообще самому договориться со страховой компанией и решить, что и как страховать?

– Ничего. Но дело в том, что страхование с господдержкой будет условием доступа вообще к любой господдержке, и любая другая страховка не обеспечит этот доступ.

– Вы говорили о механизмах защиты посевов. Так, может, фермеру лучше вообще потратить деньги не на страховку, а на спасение урожая? Некоторые хозяйства вообще отказались от внесения удобрений и при этом рапортуют о небывалых для России урожаях и огромных прибылях. Что они знают такого, чего не знают другие? О безотвальной вспашке говорят еще со времен Целины – почему в остальной России о ней вспомнили только сейчас?

– Эти методы требуют вложений. А, как я уже говорил, нет стабильности продаж – нет вложений в новые технологии. У отрасли не получается системно готовиться к рискам. Возьмем простой пример: прошлым летом в Оренбурге весь урожай сгорел, средний выход был 6 центнеров с гектара. А в хозяйстве, где применяли безотвальную вспашку, собрали по 15 центнеров и были «в полном шоколаде». Но если бы не было засухи, результат вышел бы прямо противоположный: этот фермер получил бы примерно тот же урожай что и все, но при гораздо больших затратах. И, разумеется, прогорел бы. Мы конкурентоспособны на мировом рынке исключительно благодаря низким зарплатам. Для того, чтобы развивались технологии, нужны вложения. Для этого нужны «хорошие» цены, а для их поддержания нужны залоговые операции, перевод государственных интервенций на минимальные гарантированные цены, налоговое регулирование. Ведь сейчас в едином сельскохозяйственном налоге нет НДС – в результате за ресурсы крестьяне платят с учетом налога в 18%, а возврат получают, плательщики НДС – исходя из 10%, неплательщики НДС, а их у нас 70% сельхозтоваропроизводителей – исходя из 0%. Вот и ездят по областям «черные брокеры», скупающие урожай за наличные, а потом отмывающие его через фирмы-однодневки.

– Кстати, как вы оцениваете эффект от создания «Объединённой зерновой компании»?

– «Объединённая зерновая компания» исполняет свою функцию, как государственный агент. Но также занимается и чисто коммерческими операциями, то есть формирует рыночную среду. Может, для государства это и не очень хорошо – брать на себя рыночные риски. Но ведь эта компания практически не финансируется – она получает от государства только агентский доход, на который не проживешь. Например, Американская товарно-кредитная корпорация (CCC) в рынок не лезет – но и бюджет у нее составляет $20 млрд.

– Может быть, развитие отрасли пойдет вообще совсем по-другому, и ее перевернут биотехнологии?

– Где вы видите эти технологии? Их пока, кроме разговоров, нет.

– А как же ГМО?

– А ГМО в России легально не выращивают. И это – огромное упущение. Мы говорим, что не производим ГМО, но в результате идем «бразильским путем»: ГМО все равно сеют, просто потому, что это выгоднее. В стране уже 150 тыс. га неконтролируемых посевов бобовых. Шестая часть! Некоторые фермеры на этом уже разорились: посеял 3 тыс. га сои, а ничего не взошло. Он же не знал, что эти семена надо предварительно обработать. Главная же проблема в том, что при посевах ГМО должны обязательно иметься резервации, где сеют обычный сорт. И этот участок защищают от вредителей по стандартным технологиям, чтобы не выросли особи вредителей, способные есть и генно-модифицированные сорта. Если посевы ГМО регулируются законом, то наличие таких резерваций проверяется инспекторами. Если закона нет, то, выходит, и проверять нечего. И, разумеется, в личных хозяйствах никто этот защитный регламент соблюдать не будет. И это пока еще относительно незначительные объемы для масштабов России – у нас бобовых сеют мало. А генно-модифицированной пшеницы пока не существует. Но к 2015 году ее обещают создать.